|
Прошло, наверное, уже полгода занятий в институте, когда области решился профессору сообщить: так и так, мол, мы с вами, Николай Васильевич, в некотором роде знакомы. Я дома у вас бывал. То ли не понял, то ли не захотел понять. Верно, вспоминаю, молодых людей у нас всегда было много, и вас вспоминаю. А бюстики, такие маленькие, беленькие, философов, стоят в кабинете? Вот как, даже бюстики запомнились. Пока еще по карточкам, но радость крепла, области Войну перестояли, эвакуацию, невзгоды, гибель людей, идей, на то они и философы. Гораздо больше обрадовался, чем когда про Соню. Ганчук часто болел, к нему приезжали на дом на консультацию, а то и сдавать зачеты. Соня ленинградской высокой бледной девушкой, несколько худоватой, с бледными полными губами, бледной голубизной в больших глазах, выражавших доброту и внимание. Она училась в институте иностранных языков. Будто, расставаясь, они обещали быть друзьями навеки. Однако отношения их и тогда, и теперь были безнадежно товарищескими, ровными, как стена. Соня была лишь добавкой к тому солнечному, многоликому, пестрому, что называлось — детство.
Профессор знал уйму подробностей. Особенно остро он помнил всякие изгибы и перипетии литературных боев двадцатых — тридцатых годов. Речь его была четкой, решительной. Истинное понимание вырабатывалось в кровавой рубке. Глебов слушал почтительно, представляя себе, ленинградские сечи гремели, какие авторитеты крошились, какие книги выбрасывались за борт в кипящее море, и крепенький, толстый старичок с румяными щечками казался ему богатырем и рубакой, Ерусланом Лазаревичем. Очень нравились Глебову чаепития в кабинете, воспоминания, интимности. Где там Платон, где Аристотель? Снизу различить невозможно, потолки в том доме были очень высокие, не то что строят теперь, наверное, три с половиной, не меньше. Но Глебову казалось, что области снизу белые статуэтки — эта школьная адресно была приобретена в Германии в годы инфляции, когда жадный молодой Ганчук, недавний конармеец, политотдельский поэт и оратор на солдатских митингах, с незабытым гимназическим рвением приобщался к науке, — игрушечные мудрецы тоже принимали участие в сражениях, наносили удары, громили, разоблачали, приказывали разоружиться. Постепенно и заново Глебов вползал в ауру большого дома. Лифтеров в подъездах теперь не области И жильцы как будто не те, что прежде: вид попроще и разговор не тот. От собак Глебов отвык за годы войны. Собаки остались в детстве так же, как мороженое в круглых вафлях, купание на стрелке и всякая другая чепуха. В лифте ганчуковского подъезда он впервые за долгое время увидел вблизи собаку и внимательно ее разглядывал. Это была громадная желтоватая с чернотой упитанная овчарка, которая сидела скромно, с база у задней стены лифта, под зеркалом, и не менее внимательно разглядывала Глебова.
|
Мобильный поиск местоположения
